|
|
Фрагмент из книги Павла Макарова «Персона»
Джаз - это свободомыслие
– Георгий, кого вы благодарите за свой талант и состоявшуюся судьбу музыканта?
– Я не считаю, что меня судьба одарила талантом и что я родился под солнцем. Все, чего я достиг, случилось только благодаря моей работоспособности. Мне пришлось долго трудиться. В юности я пошел по стопам отца. Отец у меня был инженером, я тоже закончил инженерный вуз и не получил должного музыкального образования. Потом было много тяжелых лет, полных изнурительного труда, чтобы хорошо научиться играть. Но, честно говоря, есть какое-то стечение обстоятельств. Раньше джазом занималось ограниченное количество музыкантов, это было запрещено, а я, несмотря ни на что, стоял всегда в первых рядах и всегда занимался своим любимым делом. Так что, как говорят американцы, я человек, который оказался в нужное время в нужном месте.
– И родители тут совсем ни при чем?
– Родители никакого отношения к музыке не имели. Отец родом из Турции. Во времена первого геноцида в 1915 году – когда в один день было вырезано, по сведениям из разных источников, от миллиона до полутора миллионов армян – после многих лет скитаний отец к 1919 году перебрался в Советский Союз, в Армению. Здесь он рос и воспитывался, получил образование и женился. Вскоре они приехали жить в Москву. Мать у меня – простая сельская учительница, русская. Никакой музыкальной наследственности не было. Мама, когда отец был на фронте, стирала белье нашей соседке, учительнице музыки. За счет этого я имел возможность часочек в неделю позаниматься на фортепьяно. Я продолжил свои музыкальные университеты самообразования уже на саксофоне, будучи студентом Московского станкоинструментального института. В самодеятельных оркестрах я достиг определенных успехов, и музыканты-профессионалы стали приглашать меня на разовые работы. Однако моя первая по-настоящему профессиональная работа была в оркестре Олега Леонидовича Лундстрема. Причем в оркестре места не было, а им очень хотелось заполучить молодого и способного человека, так дирекция открыла специально для меня вакансию шестого саксофониста (еще один баритон-саксофон). Вы когда-нибудь слышали такое?
– А как отнеслись к вашему занятию музыкой родители?
– Отец к моим изыскам относился так... Когда я приходил домой с альт-саксофоном, небольшим по размеру, родители молчаливо терпели, но когда я принес домой баритон и отец увидел его – это чудовище было раза в три больше альта, – разразился скандал, отец вышел из себя и выгнал меня из дома. Потом, конечно, пустил обратно.
Но когда мне присвоили звание Заслуженного артиста, он понял, что это серьезно. Он не понимал ничего в музыке, но ему стало ясно – раз есть признание... А вот мать относилась всегда хорошо к моей страсти.
– У вас нет ощущения, что все происходящее в вашей жизни уже когда-то было?
– Да, но я не первый, кто об этом задумывался.
– Расскажите какую-нибудь историю, которая была бы подтверждением вашего успеха или провала.
– Помню конкретный эпизод тех лет, когда я оканчивал технический вуз. В Центральном Доме работников искусств был самодеятельный оркестр, которым руководил мой друг Борис Фиготин – известный в свое время композитор-песенник, и все самодеятельные музыканты просто мечтали играть под его руководством. В то время это был самый лучший из непрофессиональных оркестров. Я учил партию третьего альта. Саксофоны так делятся: первый, потом третий альт, а второй обязательно был тенор-солист. Первый альт, второй тенор, третий альт и четвертый тенор. Так вот я дублировал партию третьего альта. Но когда были концерты, мне говорили: «Играют мастера, а ты можешь не приходить». Представляете, каково мне было!? Я уже тогда был полон амбиций и начал заниматься, как зверь. Зато потом, когда был создан второй, еще более сильный состав оркестра в этом же Доме работников искусств, которым руководил Юрий Саульский, я был приглашен в качестве лидера группы саксофонов.
– Как вы понимаете, что такое тщеславие?
– Тщеславный – значит амбициозный. Про меня даже так и сказано в книге, которую написал учившийся в Ленинграде историк Фредерик Старр, американец. В его книге о джазе «Красный и горячий» приводятся слова одного знаменитого американского критика: «Гаранян очень амбициозный человек, он не просто хочет играть на уровне американских музыкантов, но и всячески развивает свои познания в области серьезной музыки, что заметно, например, по его сочинению для биг бенда «Дивертисмент». И это верно: я тратил массу времени на то, чтобы совершенствоваться как в технике владения инструментом, так и в теории музыки.
У меня не было музыкального образования и, чтобы восполнить это, в то время как нормальные люди гуляли, пили, за девушками ухаживали, я сидел дома и приобретал книжные, теоретические знания. Постепенно они перешли в практические. Я с молодых лет уже начал писать, аранжировать. То, что я так много времени отдавал музыке, отразилось на моей личной жизни, в частности на количестве жен. Я женат уже четвертый раз, но не могу сказать, что все это происходило с моим активным участием. В то время, когда я зубрил музыкальную науку, как-то так получалось, что я вроде бы расстался с одной женой и появилась другая. Как я сейчас вспоминаю, это не всегда было по моей инициативе – не каждая женщина сможет терпеть вечно занятого (какой-то дурацкой музыкой) мужчину.
– Вы нормально расставались?
– В основном да, хотя с женщинами нельзя по-настоящему мирно расстаться.
– Как вам самому видится, какой вы в общении?
– Мне кажется, я хороший партнер. Со мной можно говорить на многие темы. В разведку можно идти, во всяком случае, все мои друзья так говорят. Я не помню случая, чтобы я предал товарища.
– Охарактеризуйте себя.
– Однозначно сказать очень сложно, но я скажу тезисы, а вы уж сами делайте вывод. Тезис по поводу критики. Мы все, музыканты, люди искусства, всегда болезненно переживаем то, как о нас пишут в прессе, говорят по телевидению, радио... Ведь обо всем можно написать по-разному. Пример: в моем абонементе в консерватории выступали два замечательных музыканта – барабанщик Джимм Кобб и трубач, солист знаменитейшего американского ансамбля «Jazz messengers» Валерий Пономарев (тот человек, которым мы должны гордиться, но почему-то не гордимся, как не гордимся и Ростроповичем, которого пресса так унижает, что он просто отказался от работы в России). Валерий, будучи музыкантом из «Молодежного кафе», приехал в Америку, преодолел тяжелую болезнь и стал настоящей звездой американского джаза. Он действительно американская звезда. Когда идешь с ним по улице в Нью-Йорке и почтенный негр с ним раскланивается и когда он говорит мне, кто это, я тихо ахаю и приседаю. Валерий там очень уважаемый человек. Когда слушаешь его записи, понимаешь, что это играет не русский человек, а американец с настоящим знанием джаза. Русский не в смысле национальности, а просто – не тот, кто приехал из Союза поиграть. Там таких много. Кстати, в моем коллективе «Мелодия» было двенадцать человек, теперь девять из них за границей. Я вот как-то здесь задержался, а почти все живут там, и все на хорошем счету. И мне предлагали эмигрировать – моя бывшая семья живет там уже десять лет. Сейчас для меня вопрос эмиграции вообще никаким образом не стоит. Хотя он возникал.
Но я отвлекся. Так вот, про этот концерт и наших так называемых «джазовых критиков». На сцене две американских звезды, народ просто рыдает от восторга, сесть негде – аншлаг, буквально. Прием совершенно бешеный. После этого я читаю заметку в одной из наших центральных газет, где один из джазовых критиков пишет в пренебрежительных тонах, что все эти музыканты и их музыка безнадежно устарели и вряд ли нам нужны. И это говорится в то время, когда в США выходит очередная энциклопедия джаза (которую составляют настоящие эксперты джаза) с бурей восторгов по поводу именно Пономарева и Кобба! Про меня тем же совковым критиком написана интересная фраза: «Гаранян извлекал невероятное количество нот в единицу времени». То есть вроде бы у меня хорошая техника владения инструментом. Но как это пренебрежительно звучит! Я сразу вспомнил рассказ Марка Твена «Как я редактировал сельскохозяйственную газету», классический пример того, как положительные вещи можно преподнести совершенно комично. Мне жена все время говорит: «Не читай ты прессу, имей в виду, если о тебе упомянули в центральной газете и даже с оттенком снисхождения – это тоже плюс». Но вот у меня есть такой предрассудок – я очень дорожу тем, что обо мне люди говорят. Конечно, мне бывает приятно, когда обо мне говорят хорошие слова, и, безусловно, я вижу, когда это говорят искренне, а когда просто так.
К сожалению, я так и не выучился искусству прощать обиды. Если меня кто-то обидел и я чувствую, что это несправедливо, то коплю в себе обиду долгие годы. И не могу при встрече смотреть обидчику в глаза. Мне почему-то неловко.
– Но при всем при этом вы можете правду в глаза высказать?
– Иногда. Но вообще я предпочитаю правду-матку рубить в глаза, когда меня об этом просят. Если не просят, могу и промолчать. Даже со своими близкими.
– Вы уже говорили, что вас не раз просили остаться на Западе. Понимаю, что вопрос несколько из другой категории, но все же, как вы выходили из этого положения?
– Первое предложение поступило от Уиллиса Коновера – это был самый популярный человек в джазе за все времена холодной войны. Он вел передачи по «Голосу Америки». Мы с ним познакомились в 1965 году, и я помню, что он произвел на меня невероятное впечатление. Обаятельный, эрудированный и предельно тактичный человек. Он однажды по секрету мне сказал, что не любит авангард, но не имеет права об этом заявлять. Выяснилось, что у нас с ним абсолютно общие вкусы. Он обладал таким чисто физическим достоинством, как чрезвычайно обаятельный звучный голос. Как-то на пресс-конференции мы сидели в зале мест на двести-триста, он говорил тихо, как мы сейчас с вами, но его слышали во всех углах. Так вот, он часто «передавал» меня по своим радиопрограммам. А представляете, что такое для советского истеблишмента и КГБ, когда советский музыкант Гаранян звучит по «Голосу Америки»? Закончилось это очень печально – меня перестали пускать за границу и где-то с 1969 по 1978 год на все вызовы филармоний мира говорили, что Гаранян очень занят и приехать не может.
Так вот по поводу предложения Уиллиса Коновера – оно было очень странным. Когда Уиллисс приехал к нам в 1968 году на наш джаз-фестиваль, меня через комсомольские органы предупредили, что с ним нельзя контактировать, ни в коем случае: не ходить в американское посольство, не общаться лично и т. д. Вообще выдали целый набор советов, как себя вести. Я же первое, что сделал – пригласил его с женой в ресторан, потом проводил до гостинничного номера и, конечно, пошел в американское посольство. Все музыканты пошли, невзирая на предупреждения. Когда же мы пришли в посольство, Уиллис сказал, что мне бы лучше здесь и остаться. Не знаю, что у меня в голове сработало, скорее всего страх, но я сделал вид, что не понимаю его, и ушел.
Меня, как я уже сказал, девять лет не пускали за рубеж. Но я-то знал: в жизни там не остался бы в качестве беглеца, так что власти совершенно напрасно боялись меня выпустить за границу. Если б уж меня мучила жажда эмиграции, то я пришел бы к нашим чиновникам официально, посмотрел в глаза и сказал бы: «Я не хочу здесь жить». Но это стало ясно начальству только через девять лет, и поэтому в 1978 году в Финляндию меня выпустили аж вместе с руководимым мною в то время ансамблем «Мелодия». Один раз очень смешно вышло, когда пару лет спустя после нашего первого выезда ансамбль «Мелодия» со мною вместе был в Индии. На индийском базаре задержался наш пианист, а вице-консул подумал, что он убежал, и от страха сразу побледнел, покраснел и позеленел. На дворе 1980 год, и за побег пианиста его наверняка сняли бы с работы и отправили в СССР. Но все, конечно, обошлось – мой музыкант и не собирался бежать, он просто очень долго торговался...
Приглашения были и потом.
– Георгий, знаю, что сегодня в Америке вас ждет сюрприз.
– Речь идет о грин-карте. Когда я гастролировал с цирком по Америке, я обратился с петицией о том, что есть такая специальная статья в американском законе, когда «человек выдающихся возможностей» имеет право получить грин-карт на временное или постоянное проживание. Я обратился, и мне тут же все оформили. Очень интересно было. Один из американцев написал, что мои заслуги таковы, что меня давно уже надо было пригласить и сделать почетным гражданином. Во-вторых, мне рекомендацию дал Максим Шостакович. Он уже к тому времени был американцем. Ну и мои коллеги, кто работал в Америке – менеджеры, продюсеры. Но это не означает, что я эмигрирую. Ни в коем случае. Я живу здесь и буду жить в России, но я буду иметь полное право, если захочу, пожить там – месяц, год, десять лет – сколько захочу. Прошло уже лет пять с момента подачи моих документов, но американские бюрократы еще не дали окончательного ответа.
– Как вам кажется, почему в Союзе ополчились на джаз?
– Вы, конечно, говорите о советских временах. По очень простой причине: джаз – это музыка ненаписанная, это какое-то своеобразное проявление свободомыслия. Кроме того, джаз – музыка американская. В то же время мы забываем, что вся наша классика тоже родилась не в России.
– Чем для вас является музыка?
– Если скажу, всем – это будет правдой, но малоинтересно. То, что я занимаюсь музыкой, влияет на все мои поступки в остальных областях. Даже в личной жизни. Было тяжело, когда началась «перестройка». Мои коллеги, композиторы, в одночасье стали нищими, потому что все авторские, которые мы получили, все это куда-то ухнуло. Мы все остались совершенно без денег. Я помню, ко мне приходили маститые композиторы и умоляли меня дать им возможность написать хоть одну аранжировку. Причем они даже писать джазовую или эстрадную музыку толком не умели – это не их жанр. Но им надо было кормить семью.
До перестройки я был «свободным художником» – писал музыку к фильмам, театральным пьесам и т.д. С приходом Горбачева весь композиторский бизнес рухнул, в тот момент я и пошел работать – у меня семья уехала в Америку, и мне надо было им помогать. Я пошел музыкантом в цирк, с тем чтобы сразу же поехать за границу – заработать немного настоящих денег. У меня был синтезатор, я его взял, и мы поехали во Францию. Так мне удалось поддержать семью. Когда я вернулся, этот же оркестр предложил мне стать у них главным дирижером. Я этого совершенно не стыжусь, наоборот, мне очень приятно вспомнить. В цирке был профессиональный, хороший оркестр. Именно благодаря цирку я увидел много стран. Два раза был в Японии, Австралии, Америке – с большими длительными гастролями. Познакомился с массой очень интересных людей. В цирке работают труженики. Их же не обманешь. Если ты что-то умеешь делать, то умеешь, и это сразу видно. Дикий труд. Кстати, я после этого подумал, что джаз тоже не может без трюков обходиться. Если ты умеешь делать что-нибудь особенное, что-то невероятное, то, что не умеет делать другой музыкант, тебя за это начинают уважать – и это тоже в какой-то степени трюк, как в цирке.
– Как произошла ваша встреча с одаренным и ярким музыкантом, пианистом Денисом Мацуевым?
– Мы познакомились на фестивале джаза памяти Джорджа Гершвина в зале Чайковского, Денис играл его «Rapsody in Blue». Вступил симфонический оркестр – мне сразу не понравилось. Но это так часто бывает, я к этому уже привык. Когда же заиграл Денис, я насторожился – было как-то необычно хорошо для музыканта – «классика». Я не понимал только одного: Денис, классический пианист, первая премия, лауреат премии Чайковского, и оказывается, что он знает и чувствует джаз. Интонации были какие то-родные. Обычно ведь все играют Гершвина академически, а он играет, ну, как будто сам сочинил. Так продолжалось весь концерт. А потом Денис вышел на бис и так сыграл короткую джазовую пьесу (своего сочинения), что я просто расплакался. Казалось, это все невероятно, что этого не может быть. Первый случай за всю мою долгую жизнь, когда я слышу, как классический пианист играет джаз так виртуозно.
Позже, когда у меня был абонемент в консерватории, мой референт-администратор предложил: «Слушай, почему бы тебе не пригласить на концерт Мацуева?» – «А он согласится?» – спросил я. – «Конечно, он очень хочет играть джаз». Когда приглашение передали Денису, то выяснилось, что действительно Денис очень хочет, чтобы мы сыграли вместе. Этот концерт передавали по телевидению (я уже и не говорю, что это было успешно и вполне прилично по качеству), для всех это был сюрприз, да и мы сами радовались, как дети. Теперь мы периодически выступаем вместе.
– В истории мировой музыки есть аналоги вашему дуэту?
– Стараюсь припомнить... Нет, я такого не помню.
– Вы автор музыки ко многим известным кинофильмам. А насколько вообще необходима музыка в кино?
– Я как человек, который тоже написал музыку к тридцати с лишним кинофильмам, имею четко сформулированное для себя мнение. Нужна музыка или нет – решается в процессе подготовки к работе над фильмом. Ваш вопрос очень актуальный, потому что мы знаем массу кинофильмов, где музыка вообще не нужна. В частности, это касается элитарных кинофильмов (черно-белых) знаменитого американского режиссера Дэвида Линча; меня, кстати, с ним познакомил мой друг и коллега Миша Козаков, с которым я музыку к «Покровским воротам» писал. Был фильм, который в буквальном переводе назывался «Голова-ластик», так там нет музыки. Ну и не надо.
Но бывает и другая ситуация. Ты отсмотрел какой-то кинофильм, а потом вспоминаешь, была ли музыка. Все настолько органично, что ты ее даже не слышал. Значит, музыка была нужна, и композитор прекрасно справился со своей задачей. Иногда не могу вспомнить лейтмотив в фильме, а как выясняется потом, его и не было. Значит, что-то не так, остается какое-то чувство неудовлетворенности. Вообще подход к написанию музыки у композиторов, режиссеров неадекватный – у всех различный. Иногда музыка так мешает, что это какой-то ужас. Хочешь посмотреть, а она все время отвлекает – «бу-бу-бу»... Бывает, что два часа идет фильм, а из них час пятьдесят – музыка. Иногда это очень утомительно. Все зависит от таланта режиссера и таланта композитора. От их концепции. Так что нужна музыка в фильме или не нужна – следует решить предварительно и оправдать ее появление. Оправдать творческим, талантливым подходом режиссера и композитора.
– Чем может гордиться наше отечественное искусство в области музыкального кино?
– В первую очередь «Веселыми ребятами» – без них никуда. Во многом это объясняется тем, что Дунаевский и режиссер Александров имели в свое время доступ к классикам мирового кино: они часто бывали в Америке и даже привозили с собой какие-то фильмы.
Вспоминается печальная история, когда выяснилось, что марш из кинофильма «Веселые ребята» – плагиат из одного мексиканского фильма. Дунаевского обвинили в плагиате, даже было заседание комиссии по авторским правам. Решение было такое: да, это действительно очень похоже, но похожи только семь с половиной тактов из восьми. Последняя нота другая. Значит, не плагиат.
Я считаю, что мне очень повезло, потому что я работал с таким мастером, как Евгений Гинзбург, он создал серию «бенефисы» на телевидении. Он всегда мастерски подбирал музыку для своих фильмов, и я ее потом аранжировал. Наше сотрудничество началось с «Волшебного фонаря», потом был бенефис Голубкиной, Гурченко и других.
Интересная деталь: на бенефисе Голубкиной мы с Гинзбургом дико разругались. Мне не нравился музыкальный ряд, и я сказал, что под этой мурой я подписываться не буду, и ушел. Вскоре ко мне пришел Женя и сказал, что я абсолютно прав. Следующие бенефисы мы снова работали вместе. И, с точки зрения попадания в жанр, все было замечательно и интересно.
– Вы много и плодотворно дирижировали. Что особенно запомнилось из работы дирижера?
– В качестве дирижера я имел счастье работать почти со всеми композиторами, писавшими для кино. Я четыре года был одним из восьми дирижеров оркестра комитета кинематографии. Главным дирижером был Эмин Хачатурян, брат Арама Хачатуряна.
Конечно, музыка не всегда делалась профессионально. Партитуры некоторых композиторов приходилось править прямо в процессе записи. Но бывала музыка и блестящая. Я до сих пор вспоминаю музыку Эдиссона Денисова к спектаклю по Булгакову «Мастер и Маргарита», который, кажется, до сих пор идет в Театре на Таганке. Музыка написана для камерного оркестра, и мне очень повезло, что Денисов выбрал в качестве дирижера меня.
Помню моменты работы с Альфредом Шнитке, Микаэлом Таривердиевым («С легким паром»), Андреем Петровым, Гия Канчели.
– Вы много путешествуете, у вас частые гастроли. Многое удается увидеть за рубежом?
– Я не турист. Если я куда-то езжу на гастроли, то никуда не хожу – не могу. Домосед.
– А что вы дома делаете?
– Да все то же самое. Делаю то, что не успел сделать. Любимое чтиво – туалетное, как у нас говорят, детективы и вообще все, что помогает расслабиться. Потому что то, что мне было надо прочесть в жизни, как я считаю, я прочел. Последнее открытие – Пелевин. Я даже не ожидал, что такое еще может быть. Всегда любил Драйзера. Поэзию я, честно скажу, не очень люблю. Читаю в основном журналы, газеты, чтобы знать дыхание современности. Много читаю по-английски. Я лет шесть воздерживался от того, чтобы читать по-русски – осваивал английский. Но у меня все равно ничего не получилось. Тяга к «Известиям» победила. Я до сих пор читаю все газеты, даже плохие.
– Среди кого и чего вам легче дышится?
– Среди своих, в своем доме. Но иногда я получаю восторг от того, что нахожусь в новой ситуации. Как-то я был в Австралии – на гастролях с цирком. Завороженно смотрел в иллюминатор самолета на подлете, на то, что было внизу, на зеленую картинку. Она мне так запомнилась, что даже потом, будучи три месяца в Австралии, я с меньшим восторгом ходил по улицам и разглядывал эту же картинку с близкого расстояния.
– Есть что-то, чему вы не удивляетесь?
– Я всему удивляюсь. И хорошему, и плохому. Хамству, например, тоже удивляюсь. Тем более в Москве. С экранов телевизора мы видим очень много хамства.
– Когда вы вспоминаете советские времена, то от чего вам становится не по себе?
– Наша советская жизнь, несмотря на то, что я с удовольствием вспоминаю те годы, воспитала нас очень странным образом. Есть определенные фигуры, от которых, когда мы их вспоминаем, начинают трястись руки. Много внимания уделялось в то время Карлу Марксу или Марлу Карксу, как мы, студенты, его называли, Ленину, Макаренко, Мичурину, Дзержинскому... Их уже сейчас молодежь не знает, а мы их «изучали». Нам умудрились привить неприятие Толстого. Нас так потчевали им в школе, что я только в тридцать лет понял, что я как грамотный человек не имею права жить дальше, не прочитав «Войну и мир». Оттого только в тридцать лет я впервые прочитал «Войну и мир» по-настоящему.
– А что хорошего мы не взяли из той советской эпохи в сегодняшнюю?
– Веру. Тогда была вера в Сталина, в светлое будущее, вера в коммунизм. Не у всех, но была. Во всяком случае, без веры, без реального аскетизма тогда невозможно было жить. А сейчас, в век сплошного нигилизма и каких-то сугубо практических расчетов, становится иногда печально. Может, я не прав, просто я продукт советского времени.
– Есть ли в вас вера сегодня?
– Всегда только ею и жил. Я вообще оптимист по натуре и всегда думал, что вот, наконец, завтра настанет то время, когда в мире все конфликты разрешатся. Я дикий оптимист по натуре. Часто бывало, что все действительно сбывалось, особенно в моей личной работе. В первый раз, когда я выступал в Консерватории, я пришел туда в состоянии священного трепета, а на меня так небрежно смотрели: джазмен, и для меня это было ужасно. А сейчас я прихожу в Консерваторию, как к себе домой, меня все знают, относятся с уважением, и я испытываю большую гордость, что я дожил до того времени, когда, несмотря на то, что я занимаюсь не классикой, а джазом, я имею абонемент в святая святых современной музыки.
– Георгий, любите ли вы фантазировать, и насколько далеко уводят вас ваши фантазии?
– Спросите об этом мою дочку, которая закончила психологический факультет и вплотную связана с психиатрами. Она, правда, говорит, что лечить близких людей не может – это особенности работы психолога, но анализировать она может. А я, честное слово, не знаю.
– А сны?
– Я их почти не помню. Иногда, очень редко, когда мне что-то такое приснится, я или ахаю или запоминаю пять-десять секунд. А потом все проваливается.
– Вы не увлекались астрологией?
– Мистикой не занимаюсь. Все в моей жизни довольно прагматично. И если что-то иногда вдруг озаряет, то я себя чувствую самым счастливым человеком. Ассоциациями тоже можно мыслить. Именно благодаря каким-то музыкальным ассоциациям, я многого сумел достигнуть.
– Вы гурман?
– Я человек очень рациональный. Вот и к еде я привык простой, рациональной, но вкусной. Вкусовые ощущения у меня, как у музыканта, очень развиты. Поэтому даже простая еда должна быть продуманной. Очень люблю котлеты, которые готовит мне моя жена. Рецепт прост: два раза провернуть мясо через мясорубку, добавить специи и приготовить с любовью.
– Любимый тост у вас тоже есть?
– За женщин. И пить его обязательно стоя.
– Как поддерживаете форму, ведь игра на саксофоне требует здоровья?
– Я быстро восстанавливаю силы. Иногда хватает десяти минут сна, где угодно, и я вновь бодр. Мне принадлежит выражение «сейчас я быстренько полежу»! Ложусь, выключаюсь и через 10 минут….
– ...готовы к «труду и обороне».
– Да, именно так. Сама жизнь придает мне силы. Музыкальные формы, как и литературные, очень реальны. Они помогают цементировать жизнь и имеют непосредственное отношение к ней. Ведь музыку изобрели не схоласты, а люди с сердцем.
– Ритм вашей жизни, как у гастролирующего музыканта, наверняка не прост?
– Ритм – просто бешеный. Если я прилетаю, к примеру, из Австралии, то жена ждет меня в аэропорту с зимними вещами. Забирает летние, мы садимся в машину и мчимся в другой аэропорт, так как до следующего самолета в Америку всего пара часов. Или, как это было после гершвиновского фестиваля, я вместе с оркестром завершаю первое отделение, быстро переодеваюсь и на скорости 140 км в час мчусь в другой аэропорт, потому что у меня концерт в другом городе.
– И вы все успеваете или на что-то не хватает времени?
– Как мне кажется, из-за большого количества концертов у меня часто просто не остается сил и времени на написание музыки. Концерты забирают очень много энергии. Бессонная ночь перед концертом: «как я сыграю?» Бессонная ночь после концерта: «как я сыграл?» Действительно ли это понравилось? Порой я говорю своей жене Нелли: «Дай мне пожить!» Пожить – это просто расслабиться и отдохнуть.
– А как вы расслабляетесь?
– Смотрю детективы и читаю детективы. Я их называю пиф-пафки. Моей жене приходится приложить немало усилий, чтобы вытащить меня на какой-то концерт или в театр, хотя мы и стараемся не пропускать выступления друзей.
– В разговоре вы часто вспоминаете свою Нелли. А вы ревнивы?
– Ужасно. Но как женщина мудрая, она старается познакомить меня со всеми потенциальными объектами ревности, и тогда все в порядке.
– О чем-нибудь сожалеете, например, о том, что не успели сделать?
– Я много увидел в жизни. Но многого и не увидел, и мне жаль, что, например, меня приглашали преподавать на Мальдивские острова, правда, за нищенскую зарплату, вот я и не поехал, а жаль – красивое место. Мне жаль, что никогда у меня не будет своего небоскреба. Но, безусловно, я считаю себя счастливым человеком. Я никогда не думал, что могу быть счастливым, занимаясь джазовой музыкой, но вот последние годы я счастлив. В Америке не каждый музыкант может себе такое позволить, а я в России могу.
– Остались ли неосуществленные желания?
– Масса. С грустью могу сказать, что многие из них никогда не осуществятся, потому что уже не достигну каких-то новых высот во владении инструментом – слишком много времени прошло. Потому что я все время считал, что поздно занялся музыкой. Я по-настоящему начал заниматься в двадцать лет. Конечно, я бы мог много чего достигнуть, если бы по-настоящему начал лет с шести. Мастерство дается от Бога, а профессионализм – это знание. Без труда знания не получишь. Осталось еще очень много ненаписанного и несыгранного. Но... Поживем – увидим
Если перечислять все заслуги, регалии и работы Гараняна – это заняло бы несколько страниц. А вот что о нем думает его жена Нелли – гораздо интереснее: «Этот человек послан мне Богом. Он заменил мне мою маму, они очень похожи характерами. Я не знаю другого столь щедрого, умного, интеллектуального, элегантного и такого широкого мужчины. Это проявляется абсолютно во всех мелочах. Все хорошее, что есть в нашем ребенке – исключительно его заслуга. Он никогда и никому не навязывает своих вкусов. Например, если ребенок увлекается молодежной попсой, то Георгий никогда не скажет: «Не слушай, это барахло!» Наоборот, купит все возможное, чтобы тот сам смог оценить и сделать свой выбор. Любит покупать технические новинки и внедряет их в наше семейство, поэтому у нас и ребенок растет технически грамотным. Великолепно знает английский и научил ему детей, и делает все это не специально, такой задачи нет, просто он такой человек – универсальный».
2000, 2003
Таллинн, Москва
|
